RSS

Мыльная опера. Серия 8

27 Янв

Реувен МИЛЛЕР

Сериал из еврейской жизни

 Часть 5

САДЫ ЛИЦЕЯ

Серия 8

Продолжение. Предыдущая серия

 

***

Да, Леве было отчего протрезветь. Ведь лишь несколько недель назад закончился их короткий и бурный роман, первый, можно сказать, роман в левиной жизни.

Она училась на филфаке и была, как казалось Леве, красива какой-то неестественно кукольной красотой: темноволоса, голубоглаза, с точеными чертами лица. И очень эрудирована.

До Нее девушки не замечали Леву.

Ютку, в которую Лева еще в восьмом классе тайно влюбился, увел Мишка.

…Как-то уже в университете, на хлопке, Лева поддался на приглашение двух однокурсников-дембелей «сообразить на троих» в кишлачной лавке. А потом они отправились за два километра в центральную бригаду потанцевать.

Шли втроем через поле, горланя на все-тот же мотивчик  «Мэкки-найф»:

Снова по-ле,
снова хло-пок.
Вечно с согну-
той
      спи-ной.
Здесь ты ста-нешь
Ос-то-ло-пом.
Мама, я
              хочу
                       до-мой!
 

Разгорячившись и расхрабрившись от выпитой на почти голодный желудок водки, Лева весь вечер под радиолу тискал Аллочку Мурикову. И возвращаясь в бригаду, бредя через поля под светом бесчисленных ярких осенних созвездий, они целовались, целовались, целовались… Это были первые в жизни Левы поцелуи. Водочный хмель давно прошел, но Лева был пьян от мягких и жадных аллочкиных губ… Потом в душном бараке он не мог заснуть до утра. Воображение рисовало будущее их с Аллочкой счастье… Но наутро Аллочка оказалась совершенно чужой и виду не подавала, что между ними вчера что-то было. А вечером Лева увидел, что она гуляет в обнимку с четверокурсником Борькой Востриковым, известным факультетским донжуаном… О, женщины, исчадия крокодилов!

Неожиданно Леве повезло – лишь неделю пришлось ему, согнувшись в три погибели, собирать «белое золото», а на самом деле «подбор» — клочки грязной ваты, валявшиеся на земле или застрявшие на кустах после проходов хлопкоуборочного комбайна. Помог скандальный случай.

Пятеро левиных однокурсниц пошли вечерком в райцентр за покупками. Что они там купили, история умалчивает, достоверно известно лишь, что среди покупок была горячая, источающая пар и благоухающая лепешка, вынутая на глазах у девчонок из тандыра. Среди подруг разгорелся спор, о том, кому достанется самое вкусное место ее – серединка, приплюснутая и хрустящая… Кончилось тем, что лепешка раздора развела их в разные стороны. И, когда уже вполне стемнело, через час, трое из них, не спеша и перемывая по дороге кости отколовшимся подругам, вернулись в бригаду, то они увидели, что тех — Аллочки и Ютки, все еще нет. И девочки испугались, ибо ходьбы от райцентра до бригады было всего минут на двадцать.

И они испугались, и подняли на ноги всю бригаду, по крайней мере, ее мужскую часть. И первокурсники, четверокурсники, пятикурсники, аспиранты и преподаватели помчались по ночной дороге в райцентр. Впереди бежали левин однокурсник Коля Тимофеев и доцент Изька Серебро, официально называемый Игорем Михайловичем, свеженазначенный замдекана факультета, двадцатипятилетний гений, недавно защитившийся на решении некоей проблемы, безнаказанно терзавшей лучшие умы математического мира целых два столетия. К тому же он был и спортсменом-альпинистом, и комсомольско-партийным активистом (кандидатом в члены партии). Ну, эти двое легко и спокойно преодолевали  кросс-дистанцию, а за ними, растянувшись на полкилометра, бежали еще несколько десятков человек. Замыкал толпу пожилой доцент Васильев, завкафедрой гидромеханики. Он спотыкался, задыхался, чертыхался и изредка жалобно стонал: «Ребята, ну куда же вы?»…

Авангард тем временем влетел на главную площадь райцентра, и устремился к вывеске «Милиция». В небольшой комнатке пил чай, снявши мундир, толстый усатый милиционер.

Серебро четко и быстро разъяснил ему ситуацию – в райцентре пропали две студентки.

Детектив задумался, продолжая прихлебывать чай из пиалы, почесывая брюхо и рассуждая вслух:

— Карим? Нет. Карим сейчас сидит. Ахмаджон? Нет. Он недавно женился, завязал с этим. Может быть, это Нугмон. Пошли к нему.

Он набросил на плечи мундир и во главе все более нарастающей толпы университетских отправился на соседнюю улицу. Постучался в калитку возле дома, где ярко светились окна и откуда на всю улицу раздавался из приемника голос популярной певицы Халимы Насыровой.

Калитку открыла старуха.

— Где Нугмон, — спросил по-узбекски детектив.

— Дома, сейчас покушал.

Детектив повернулся к толпе и жестом потребовал остановиться и успокоиться, что неожиданно возымело действие, и прошел во двор. Через несколько минут он вернулся и сообщил, что у Нугмона никого нет, а сам он сильно пьян и в данный момент засыпает.

На лице детектива была написана откровенная озадаченность и непонимание, что же делать дальше. Но, ко всеобщей радости, почти догнав Васильева, достигшего, наконец-то, цели, с языком, буквально болтающимся на плече, замаячила спортсменка-первокурсница, длинноногая Зинка Петренко, принесшая весть, что якобы пропавшие, потихоньку благополучно добрели до бригады…

Этот скандальный тарарам, естественно, привел к организационным последствиям:

—  на следующий день хлопковый штаб университета издал приказ, запрещающий студентам неорганизованно покидать бригады;

— на всех факультетах прошли комсомольские собрания, где клеймили недисциплинированность и безответственность.

На мехматовское собрание из центральной бригады прибыли лично товарищ Джураханов, университетский секретарь, и Мама Мунира.

Было высказано немало обличительно-критических слов в адрес провинившихся, и всей пятерке влепили по выговору, обещав вернуться к рассмотрению их вопроса после первой сессии…

На этом собрании Мама Мунира заприметила Леву. Они были знакомы давно, жили на одной улице, и мунирин брат Батыр учился в классе, параллельном с левиным. Мунира вспомнила, что Лева – заядлый фотограф и не расстается со своим «ФЭДом», и скомандовала:

— Сейчас я тебя организую, и мы сделаем наглядную агитацию – стенды с портретами передовиков уборки.

И организовала – уже на следующее утро Лева был откомандирован на 24 часа в город, откуда приволок свой тяжелый увеличитель, другую фотоутварь и целую сумку фотоматериалов, купленных на выданные в комитет комсомола деньги. Жить он перебрался в штаб, там было получше, чем в глинобитном сарае в их бригаде. Кроме того, у него была лачужка, где завесив окно одеялом, он проявлял свои снимки.

Мунира соорудила с левиной помощью два стенда с портретами передовиков и разъезжала на попутках по бригадам, произнося пламенные речи, суть которых сводилась к энтузиазму комсомольцев, вставших на трудовую вахту перед предстоящим Съездом, и, вместе с тем, с обещанием  материального – при хорошей работе купить в каждую бригаду по магнитофону…

Через неделю она сосватала Леву университетскому штабу, и сфера его деятельности расширилась. Целыми днями он на грузовиках, бестарках, тракторах, а немало – и на своих двоих, проделывал десятки километров по районной пыли в бригады, где работали университетские. Вот тогда он и познакомился с Ней. Она была освобождена от уборки из-за сильной близорукости, скрывая которую, правда, старалась обходиться без очков. Но комитет комсомола привлек ее к работе в университетской многотиражке, где опять же требовались статьи о трудовых подвигах студентов, посвященных грядущему Съезду…

Несколько репортажей они сделали вместе, но на проявленной пленке, как оказалось, было не так уж много кадров с передовиками, а в основном — Она. Лева снимал Ее исподтишка, в очень модной в те времена репортажной манере, не допускающей никаких инсценировок. Напечатал портреты большим форматом и вечером показал Ей. И Ей почти все понравилось. С тех пор они стали проводили вечера вдвоем, сидя под навесом колхозного детского садика или взгромоздившись в кабину трактора, имевшего привычку ночевать под глинобитным дувалом в неосвещенном кишлачном переулке.

Она много говорила. У Нее был уверенный тон прирожденного преподавателя, да и знала Она очень много. Особенно в области театра и классической музыки. По крайней мере, так казалось Леве, который был в этих вещах, прямо скажем, достаточно невежественен, хотя насчет джаза он был-таки спецом! Поэтому ему нравились и казались ужасно интересными речи Ее.  В полумраке Ее лицо казалось ему еще красивей. Он тоже пытался увлечь Ее рассказами об импрессионистах (тремя годами раньше проскочивших в Эрмитаже мимо его, еще детского, сознания и возрожденных недавно в памяти после прочтения статьи Эренбурга во «Французских тетрадях»), увлекшими его стихами Вийона из той же книги. Некоторые из вийоновских стихов казались до неприличия откровенными, почти похабными, а некоторые — глубоко трагичными. Возможно левино увлечение Вийоном было резонансом романтической юношеской души, а возможно, действовал дух сомнений во всем и вся, ворвавшийся в тогдашний воздух:

…Я жду и ничего не ожидаю,
Среди людей мне всех понятней тот,
Кто лебедицу вороном зовет.
Я сомневаюсь в явном, верю чуду.
Нагой, как червь, пышнее всех господ,
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
 

Ей же казалось, что в этих строках – многовековая судьба и психология еврейского народа. Какие-то странные для француза еврейские стихи?..

 А вот анекдоты Армянского Радио, в тот год ежедневно рождавшиеся десятками, и которыми Юзя непрерывно бомбардировал Леву, совершенно Ее не смешили. Странно? И, тем не менее, что-то Ее притягивало к Леве, иначе с чего бы были эти вечера в колхозном детсадике?

А атмосфера хлопковой жизни, состоявшей, казалось бы, лишь из изнурительного труда на поле, на самом деле была крайне животворна, подобно тому, как атмосфера нашей планеты, состоящая на четыре пятых из отравного азота и прочей мерзости,  возбуждает жизнь всего лишь малой долей кислорода, содержащаяся в ней… Так и молодость легко подавляла усталость и жадно требовала любви, флюидами которой, казалось, был перенасыщен прозрачный осенний воздух…

Левой остро воспринимались и парочки, разбредающихся по темным колхозным закоулкам после ужина и танцулек, и старшекурсники, распевающие под гитару разухабистые песни, вгоняющие в краску первокурсниц, тем не менее, липнувших к этим бардам, и совсем взрослые: дембель Валерка и стажистка Надька, как-то случайно застигнутые им в его затемненной «лаборатории» полураздетыми…

Но Она была недотрогой.

Самое большее, что ему дозволялось – это прохладными вечерами положить Ей руку на плечо как бы «для сугрева» и, иногда – братские поцелуи в щечку на прощание… Но Ей, видать, льстило, как влюбленно и преданно он Ее слушает.

А через три недели, перед открытием Съезда их вывезли с хлопка.

В городе они продолжали встречаться, ходили вместе в кино, там он уже привычно обнимал Ее за плечи, и Она иногда прижималась щекой к его щеке.

Спорили о фильме «Девять дней одного года». Ей нравился интеллигентный умница Куликов-персонаж Смоктуновского, ему – решительный баталовский Гусев…

Иногда заходили к Ней домой, и если не было предков, целовались.

Она выслушивала горячие левины признания, и явно таяла от них, Отношения их с каждым разом становились ближе и ближе, и Леве казалось: «Вот сегодня..!». Но это «сегодня» откладывалось на другой раз…

Приближался новый год.

Лева упросил деда с бабушкой уйти на праздник к маме.

Дед, как всегда,  вначале сопротивлялся, выражая, недовольство Левой, и на своей смеси идиша с русско-украинским возмущался, что Лева, по его мнению, сбивается с пути, что он «вус ин куртен» и «пошел на рыск». Ясное дело — не хотелось деду сидеть где-то целую ночь после обильного ужина и возлияния… Но в конце концов бабушка его уговорила: «Ну как же, Аврум, Левкале – уже взрослый, поступил в университет. Пусть празднует с молодежью!». И приготовила яства к праздничному столу.

С Котькой и Янкелем собрали компанию. Котька, застрявший на второй год еще в седьмом классе, а теперь – стажист, работал слесарем на авиазаводе и доучивался в вечерней школе. Пригласил он Сонечку, нынешнюю свою вечернюю одноклассницу. Янкель рассчитывал привести Аллочку. Ждали Ютку с Мишкой, который обещал приехать на праздник за 500 километров с узловой станции, где трудился по распределению техником в электровозном депо. Чета, студент геолфака, еще не решил, кто будет его спутницей, но был уверен, что, в любом случае, один не будет… Ну, а Лева, естественно, пригласил Ее. Она с благодарностью, даже с радостью, приняла приглашение, и Лева был на седьмом небе – он многого ждал от этой праздничной ночи.

В предпоследний день декабря стоявшая до того «бабья осень» резко сменилась зимой, и целые сутки шел густой снег. Потом приморозило… Котьке пришло в голову устроить ночное катание девушек на санках. Лева нарядил небольшую елку, Янкель притащил магнитофон.

Собрались в бабушкином доме к одиннадцати. Девушки были разодеты и непривычно, по-взрослому, накрашены. Янкель явился в обнове – на нем был тонкий, легкий не по погоде, яркий сине-голубой плащ, как он объяснил: «Болонья — самая мода сейчас. Отец достал на складе райпотребсоюза».

Украшением бабушкиного праздничного стола (жареная курица, гелцел, книшиклах  с куриными потрошками и, разумеется, гефилте фиш!), стал и тетидусин холодец, который здоровенный Котька принес в кармане своего огромного пальто завернутым в целлофан, и забыл на некоторое время на вешалке, но во-время о нем вспомнил! Это происшествие с холодцом всех развеселило, и смеясь, в половине двенадцатого сели за стол – проводить старый год. Разлили по рюмкам: кавалерам «белое», то есть, водку, дамам «красное» — портвейн, Мишка, считавший (и не без основания) себя самым взрослым среди бывших одноклассников, произнес очень официальный, этакий кабинетный тост, где перечислил успехи всех в заканчивающемся году…

В полночь открыли шампанское. Под бой часов из радиоприемника выпили за новый год.

А вскоре начались танцы. Вот где пригодились записанные Левой роки и буги, принесенные волнами эфира с далекого Цейлона!

Плясали до половины третьего, изредка подсаживаясь к столу, чтобы приватно выпить за что-нибудь свое.

В три открыли второе шампанское и встретили по радио московский новый год.

Потом Котька с Сонечкой, Чета со своей спутницей Ниной и Янкель с Аллочкой, вышли кататься на санках. Мишка с Юткой тут же закрылись в бабушкиной спальне, и Лева остался наедине с Ней.

Они сидели на диване в затемненной проходной комнатке. Лева был слегка пьян и разгорячен плясками. На магнитофоне крутилась новая лента, которую принес вечером Янкель. Сквозь сильные шипение и гул доносились аккорды гитары и что-то хрипло, заунывно и неразборчиво пел какой-то Окуджава, которого Янкель представил как самого модного из современных певцов.

Лева привычно полез целоваться, но Она почему-то отстранялась: «Не надо, дорогой, не здесь, не сейчас…». Возможно, на Нее действовали иногда доносившиеся из-за двери юткины стоны: «Аах, Михон!»?

Она поднялась с дивана: «Хочу на воздух».

Оделись и вышли из дома.

Впрягшись в санки, Чета с Котькой носились взад и вперед по дороге,  катая своих визжащих и хохочущих подруг. Ребята иногда скользили на гололедице, падали, детские санки, на которых непонятно как разместились две здоровые девицы, переворачивались, это усиливало визг и хохот. Когда они устали, настал черед Левы с Янкелем, и они тоже до одурения бегали, впрягшись в санки…

К пяти утра почти все было съедено и все без остатка выпито.

Ютка с Мишкой медленно кружились под блюз, тихо льющийся из магнитофона.

В освободившейся спальне заперлись Чета с Аллочкой.

Котька с Сонечкой оккупировали диван в проходной комнате.

Несколько ошаращенный аллочкиной изменой и подвыпивший Янкель в коридоре охаживал Нину, впрочем, не без взаимности.

Лева собирал посуду, а Она ее мыла…

… А сразу же после нового года началась сессия, которая безжалостно пожирала все время, и Леве почти не удавалось увидеться с Ней. Тем более, что Она собиралась сдать на повышенную стипендию, много занималась, и было Ей не до Левы. Ну а на левином мехмате вообще надо было приложить титанические усилия, чтобы сессию хоть как-то осилить. Какая там повышенная стипендия! Какая личная жизнь? Какая любовь? С этими Менделем и Трегубовичем!..

Сессия, одним словом!

***

… Она подошла к Вайнштейну, и этот Вайнштейн, подлюка, обнял Ее, они поцеловались, и обнявшись, растворились за деревьями сумрачной Жуковской. С их исчезновением к Леве вернулось опьянение, только на душе стало очень-очень тоскливо.

Между тем развеселая компания, распевая советскую народную вариацию на тему «Сент-Луи блюза»: «Сент-Луи, передовой колхоз, там вместо хлеба жуют навоз…», двинулась в сторону сквера Революции. Компанейское настроение подхватило Леву, тоска скукожилась, сменилась даже какой-то дикой радостью, и он еще яростней навывал свои джазовые партии.

Вскоре на пути студентов попалось трехэтажное здание, заселенное профессорско-преподавательским составом  мединститута. Юрка Калантаров, неожиданно оборвав армстронговский хрип, бросился в подъезд, выкрикивая: «Сейчас пойду к нашему декану Иргашеву и скажу ему, что он сволочь!». Янкель рванул за ним. Леву тоже было потянуло, но его притормозил Сашка: «Помнишь, что говорил Остап Бендер? – Не люблю иметь дела с милицией!». Этого хватило, чтобы удержать Леву на минуту-другую, но потом из подъезда послышались странные скрежещуще-грохочущие звуки, и любопытство затащило Леву внутрь. Сашка остался на улице.

Янкель с Юркой, видимо, изменив намерение, решили выместить свои претензии к декану на телефоне-автомате, висевшем в вестибюле. В конце концов, это действительно было гораздо проще, да и, пожалуй, разумнее, чем искать в полночь деканскую квартиру и ломиться туда. Они изо всех сил дергали несчастную трубку, но та, кроме шнура, была прикована цепочкой, которая подошла бы для выгула средних размеров бульдога. Лева прицепился к тандему, и усилиями троих трубка была вырвана! Троица радостно взвыла и бросилась на улицу. Сашка с откровенным испугом взглянул на них, но остался с друзьями.

И вот — последний квартал до сквера. На улице – никого, кроме наших полуночников. Неожиданно ребята увидели, что шагах в ста, не доходя последнего угла, улица перегорожена грузовиками, а за ними в сквере, освещенном прожекторами, что-то творит подъемный кран. Возле грузовиков стояло множество милиционеров, и ребята притихли. Лева, до того шагавший впереди с оторванной трубкой, которую он крутил в воздухе за цепочку, горланя: «Ура! Телефонная трубка! Каждому по трубке! Обязуюсь в этот вечер оторвать четыре трубки!», увидев издалека блюстителей порядка, замолк и нес незаметно, как ему казалось, трубку в руке, обмотав ее цепочкой. Неожиданно Янкель забрал ее из левиных рук и сунул в карман своей умопомрачительной «болоньи».

Свернули на Первомайскую и по трамвайным рельсам дошли до Куйбышева. Однако и со стороны Куйбышева было не подойти к скверу. И там стояло оцепление. Двинулись к Пролетарской, и возле проходной большого завода, ярко освещенного даже ночью, им на глаза опять попалась будка с телефоном-автоматом. Милиционеров поблизости не было. И вообще никого не было.

У Левы взыграл, заснувший было, охотничий инстинкт, он влетел в будку и яростно рванул трубку. Но и эта была прикована цепью. Янкель помчался Леве на помощь, но и удвоенных усилий не хватало. Они толкались, ругались, трубка и цепь колотили по будке, создавая немалый грохот.

Неожиданно открылась дверь заводской проходной, из нее на шум выскочили два охранника. Один из них схватил Янкеля, торчавшего в дверях будки, за плащ, но Янкель рванулся, «болонья» затрещала, разорвалась, половинки ее остались у охранника в руках, к тому же вохровец потерял равновесие и чуть не упал, поскользнувшись на прихваченной ледком лужице. Янкель, отбрасывая оторванные рукава, умчался в сторону темного переулка, не оставив оторопевшему, подымающемуся с тротуара, охраннику никакой надежы. Зато второй вохровец, здоровенный мужик, зажал Леву в глубине будки и выкрутил ему руки.

Калантаров с Завгородним  стояли рядом, буквально в десяти шагах и, стиснув зубы, мучились от невозможности как-то помочь.

Вохровец, держа Леву за заломленные назад руки, пинками погнал его в проходную.

Через четверть часа милицейский «воронок» въехал в заводские ворота и вскоре выкатил оттуда, по-видимому, с Левой на борту…

 (Продолжение в следующей серии)

Реклама
 
 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: